Война уничтожает как свободу, так и страх свободы. Война восстанавливает в правах систему родительского авторитета. "Отец" знает лучше — и отдает приказы. Разрешение старшего часто позволяет солдатам отвергнуть чувства ответственности и вины за действия, которые они сочли бы отвратительными в других обстоятельствах.
У войны нет полутонов. Люди — или друзья, или враги, хорошие или плохие, на нашей стороне или на чужой стороне. В это время телевизионная ментальность ковбоев и индейцев становится реальностью.
Война обусловливает бегство от повседневной жизни. Обычные узы, связывающие людей, распадаются, а новые выдвигаются на первое место. Почти каждый участвовавший в военных действиях испытывал трудности с тем, чтобы перестроиться для военной дисциплины мирного времени. Многие молодые люди, вернувшиеся из Вьетнама, не могли потерпеть проверку постелей и другие рутинные мелочи, которые требовали в гарнизонах, а их нежелательная непокорность часто приводила к увольнению за неприемлемое поведение.
Война — это игра. Некоторые из бывших солдат обсуждают войну в футбольной терминологии. Есть "наша команда" и "их команда"; мы "набираем очки" за счет "приземления мяча", когда в дело вступают наши вертолеты. Другие описывают войну как "игру в пятнашки". Смертельные пятнашки.
Война создает сильное чувство товарищества. Никакие отношения мирного времени не могут дать такого сильного чувства товарищества, как военные действия. Солдат доверяет свою жизнь своим товарищам» [Broyles, 1984, р. 56, 58, 61-62, 65].
Но и в плане социальной адаптации людей, переживших психологическую травму, мы должны рассматривать возможность положительного исхода. Так, нередко эти люди принимают альтруистические или гиперсоциальные установки, стремясь оказывать помощь другим. Нередко они выбирают себе профессии, задача которых — защита других (спасатели, полицейские и т.д.).
При изучении катамнеза комбатантов, перенесших в условиях боевой обстановки реактивные состояния, многие еще несколько месяцев привыкали к обычной жизни, вздрагивали от внезапного шума, страдали от кошмаров и бессонницы, нередко конфликтовали с окружающими. Было обнаружено три варианта отдаленных исходов: повышение адаптивности личности; отсутствие долгосрочных психологических последствий; развитие стойкой социально-психологической дизадаптации [Снедков и др., 1998].

Пострадавшие оказывают значительное влияние на свое ближайшее социальное окружение, в том числе на членов семьи. Последствия значительных катастроф и чрезвычайных ситуаций влияют на макросоциальные процессы, а порой на все общество в целом и через него — на образующих его индивидуумов. Особые социальные последствия связаны с беженцами, вынужденными переселенцами. Обнаружено, что последствия травмы могут воздействовать на разные поколения. Многочисленные поведенческие проблемы, связанные с ПТСР, могут подавляюще воздействовать на супругов, детей и других членов семьи, усиливая потребность в превентивных стратегиях здравоохранения [Forman, Havas, 1990].
Обнаружено, например, что дети, родившиеся у матерей, переживших катастрофы или стихийные бедствия, отличаются задержками эмоционального и моторного развития, меньшим весом при рождении, нарушениями сердечной деятельности [Тарабрина, 2001, с. 62].
Родители и близкие воевавших людей сами нуждаются в психологической помощи и психореабилитации как посттравматики (вряд ли есть необходимость говорить о той психотравмирующей ситуации, в которой они оказались, ежедневно и ежечасно ожидая самой страшной вести о своем дорогом и любимом, внимая сообщениям теленовостей из «горячей точки» и вглядываясь в кадры телерепортажей в надежде увидеть его хоть на долю секунды).

Семьи ветеранов во многих отношениях сопереживают травму. Сопереживание имеет аналог в концепции созависи-мости при алкоголизме. Эта концепция принимает посылку, что члены семьи подвергаются воздействию процесса болезненного расстройства и фактически становятся частью этого процесса. Они могут быть свидетелями таких аспектов заболевания, как отрицание причастности, депрессия, злоупотребление алкоголем и повышенный уровень физических заболеваний. Исследования людей, переживших Хо-локост или воевавших во Вьетнаме, показали наличие у членов их семей повышенного уровня депрессии, плохого контроля над импульсами, чувства вины, злоупотребления различными веществами и других осложнений [Forman, Havas, 1990].
Наличие ПТСР, другой психопатологии и трудности социальной адаптации, естественно, нарушают функционирование семей, превращая их порой в дисфункциональные. Ребенок, выросший в дисфункциональной семье, в свою очередь, может передавать проблемы дальше.
Существует, кстати, любопытная гипотеза относительно того, что причиной повторяющихся циклов войн между религиозными и этническими группами является неутра-ченная и потаенная психологическая травма у детей. Есть многочисленные примеры паттернов мести у поколений, когда грехи отцов падают на их детей. Согласно этой гипотезе, психологическая травма сербов, которые были детьми во время Второй мировой войны и страдали от зверств хорватов в ходе нацистской оккупации, вновь проявилась у взрослых после того, как была психологически скрыта в ожидании, что возможность для мести нажмет на спусковой крючок. Взрослые склонны к трансформированию страха в ненависть, и это ведет к обычной ситуации, когда общества воспитывают ненависть в детях, которым «промывают мозги», развивая стремление мстить за травму, причиненную их предкам. Эта ненависть стала ядром существования истинного серба. Даже после десятилетий мира между соседями — христианами сербами и мусульманами хорватами — эта латентная психологическая травма ждала, чтобы эксплуатирующие и манипулирующие политические лидеры нажали на спусковой крючок [Taylor, 1998].